Позади Арка находится маленькая, стоящая на бугре крепостца — тюремный замок бухарских эмиров (зиндон). Народная легенда утверждает, что еще во времена сказочного Афрасиаба зиндон был хазиной (казной) Афрасиаба. По местоположению зиндона можно предполагать, что на месте его было угловое укрепление древней стены шахристана. У входа в зиндон и внутри его лежали бесколесные пушки. Зиндон охраняли самые захудалые сарбозы — сешамбеги во главе со своим чорагоси. Начальником зиндона был мири газаб, который сидел в проходе (дарвозахона) и занимал комнату слева от входа. У него было четыре-пять помощников — шогирдпиша. Дворик за дарвозахоной был сверху затянут полосатой материей, образуя «чодыр» (палатка), где постоянно находились сарбозы. В углу дворика стояла еще небольшая круглая палатка (там'ук) для чорагоси.

Две большие камеры зиндона имели карцер для лиц, неугодных миршабу или миргазабу. Камера против входа служила для заключения недоимщиков. Камера справа от входа служила для свидания имущих недоимщиков со своими семьями, и такие интимные свидания составляли особый доход миргазаба. «Недоимщики» из среды баев, совершив растрату казенных денег, отсиживали свой срок со всеми удобствами. Недоимщик-бай сидел весь день не в камере, а в палатке сарбозов на груде ковров и одеял, угощая чаем своих охранников.

Еще во время Музаффархана функционировала яма, куда сбрасывали врагов эмира. Яма эта представляла собой не столько средство надежной изоляции заключенного, сколько род мучительной пытки, жестокой и мстительной, столь характерной вообще для нравов бухарских эмиров. Человек, попавший в яму, лишенный света, отданный на растерзание клещам, обреченный на смерть от истощения, болезней и мучительных укусов паразитов, был подобен заживо погребенному. В последние годы яма в зиндоне по настоянию русской общественности была закрыта, но продолжала действовать «обхона» в Арке, где в еще худших условиях томились политические враги эмиров, работали казематы и застенки.

В зиндоне заключенных содержали большей частью в кандалах — ножных (джаль) и шейных (кишан). Были еще деревянные колодки (кунда), на которых имелись кольца. К этим кольцам на ночь прикреплялись концы шейных и ножных кандалов и запирались на замок, заключенные не могли даже подняться с места. Это было вызвано не столько соображениями охраны, сколько родом пытки для заключенных, не признавших своей вины.

В памяти бухарских старожилов еще живы воспоминания об ужасах застенков эмирской тюрьмы (зиндон) и нравах кукнор-хоны (опиумокурильни); о караван-сарае Пойостона, где шла торговля людьми; о печальной памяти знаменитом квартале Песхона, где обитали люди, больные экземой; о цитадели эмира — бухарском Арке, у входа в который висела огромных размеров плеть — символ жестокой расправы с непокорными.

Такой был быт Старой Бухары. Невольно вспоминаются слова бухарского просветителя Ахмада Дониша: «Эмир, визиры, улемы, должностные лица — все действуют вместе... Все головокружительно стремятся к тому, чтобы султан узнал бы его, кози сел бы рядом с ним, раис был бы его однокашником и полицейский был его соседом. Но если поближе посмотреть, то поведение султана оказывается развратным и грязным; кози (казий) — взяточник, узурпатор, дармоед; раис — продавец женских тел, полицейский — разбогатевший главарь бандитов». В словах Ахмада Дониша нет никакого преувеличения. В бухарском Арке находится братская могила, где похоронены семь сыновей Абул-Файз хана (1711—1747), убитых по приказу отца.

И в этих условиях трудовой люд Бухары не переставал творить искусство. Он будто сознавал, что правители приходят и уходят, а народ остается. Даже в самую тяжелую годину бедствий он вторил словам средневекового поэта:

Работать, ибо лучшее по природе —
Работа и ад, чем рай и безделье.